«Мама назвала меня больным чудовищем». История трансгендерной Яны

Восемнадцатилетняя Яна приехала в Иркутск из Новосибирска, прихватив с собой минимум вещей: рюкзак с черной одеждой, графический планшет с рисунками и немного денег. В Новосибирске у нее остались мама и бабушка. Они изредка звонят, чтобы узнать, как дела у их сына.

Яна — трансгендер. По паспорту ее, хрупкого подростка, зовут Андрей. Родители не приняли новое имя и мышление, и Яна отправилась к знакомому в Иркутск, чтобы взять паузу, а затем решать свои проблемы самостоятельно.

«Я родилась и выросла в Новосибирске. Мама родила меня очень рано — в шестнадцать лет. Отец бросил ее с ребенком на руках. Отца я не знаю и, в сущности, знать не хочу. Воспитывали меня поочередно то мама, то бабушка. Бабушка — преподаватель музыки — научила меня играть на синтезаторе и гитаре. Занятия музыкой — одно из лучших воспоминаний детства. В четырнадцать лет я на слух подобрала «Лунную сонату».

Мама бралась за разную работу, а однажды открыла зоомагазин. Отношения с ней были никакими. Она устраивала личную жизнь — раз за разом выходила замуж. Мне же нравилось играть с самой собой — тетушки и троюродные сестры оставили после себя много игрушек. Я играла в конструктор и куклы, работала в магазине с мамой.

Друзья у меня появились в тринадцать лет, и я стала чуть счастливее. Среди них были люди нетрадиционной ориентации, и мне было комфортно в их среде. Там я познакомилась с девочкой и лишилась невинности. А после поняла, что полученные ощущения не имеют ничего общего с рассказами других мальчиков. Мне нравилось разговаривать с девочками и прикасаться к ним, но после физиологического секса осталось чувство грязи. Словно я подтерлась живым человеком. В школе был мальчик, с которым я сидела за одной партой. Мы до ночи зависали у него, и я все время боялась, он догадается, что со мной что-то не так.

В 2015 году компания развалилась, а друг бросил. Мне стало не с кем разговаривать, а вокруг все были чужими. Я искала общения в социальных сетях. Списывалась с девочками из разных городов.

Сформулировала я для себя, что со мной что-то не то, в тринадцать лет. Я приняла, что мне нравится все милое, мягкое, теплое — то есть женское. Не знаю, замечали ли родственники, что со мной происходит. Но они часто спрашивали меня: зачем ты ведешь себя, как девчонка, что ты распустил сопли, зачем тебе длинные волосы? О длинных волосах я мечтала с детства, но меня принудительно подстригали. Я внимательно всех послушала и продолжила одиноко взрослеть без посторонней помощи.

«Я приняла, что мне нравится все милое, мягкое, теплое — то есть женское»

А вот мамина жизнь отличалась разнообразием. Сейчас я понимаю, что все эти годы мы вредили друг другу и мешали жить. У мамы было много мужчин, у меня не было никого, но мы обе были одиноки.  После разводов мама перешла на так называемые свободные отношения. Я об этом знала, но старалась не обращать внимания — закрывала глаза на вызывающие переписки в телефоне. Но, уверена, в двух ее разводах виновата я. Мне казалось, что я получаю мало внимания, и я изводила маму и ее мужчин. Недавно я пересматривала мамины фотографии и заметила, какой красивой и счастливой она была, когда любила.

В пятнадцать лет я сказала бабушке, что хочу поменять пол. Бабушка округлила глаза и испугалась: что, зачем, почему. Однако она всегда относилась ко мне с большим теплом, чем мама, и оставила эту тему. А затем случилось страшное.

Я жила то у мамы, то у бабушки. Летом, когда я находилась в коттедже с мамой, она и ее подруга нашли у меня женские вещи. Мама была большой модницей и часто забывала о каких-то обновках. Я забирала их себе и изредка примеряла. Это в жизни я такая серенькая, невзрачная. Наедине с самой собой мне всегда нравилась эффектная женская одежда. Но показываться в ней на публике боязно. И я нашла компромисс. Стиль унисекс ни к чему не обязывает. Черный цвет скрывает от посторонних глаз.

Мама и ее подруга — абсолютно чужая мне женщина — прочли лекцию о том, что я больное чудовище. И устроили мне нечто вроде исправительного лагеря для детей-подростков. С той лишь разницей, что я никого не убивала и ничего не крала.

Мое тело с детства сопротивляется маскулинности. Организм не принимает тяжелые физические нагрузки, жару и духоту. Но мне устроили Спарту, да еще какую. Мама заперла меня в частном доме на все лето, заставляла мыться в бане, я ходила в лес с тяжелой телегой за дровами в +30 градусов. Мне было физически больно, я много плакала, но мама считала, что воспитывает во мне мужчину.

На этом мои попытки открыться семье прекратились, и я доверилась специалистам. Психолог колледжа, в который я поступила, направила меня к врачу-генетику Лисиченко. Она входит в новосибирскую комиссию по определению трансгендерности. Я долго настраивалась на прием, но Лисиченко, окинув меня взглядом, указала на дверь. Для трансгендера я оказалась недостаточно убедительна. Врач заявила, что девочка-трансгендер не может носить берцы, короткие волосы и мешковатые штаны. «Ты большой, ты парень!» — посмеялась Лисиченко. А надо сказать, в тот год родители извели меня окончательно, вот я и замаскировалась в металл и кожу.

Мне дали шанс и направили к сексологу. Пройдя обследование, я получила на руки заключение специалистов — «депрессия в тяжелой стадии».

А потом начались мои проблемы с военкоматом. По паспорту-то я мальчик, а значит, гражданин своего Отечества. И должна выполнить конституционный долг. Чтобы избежать военкомата, мне следует пройти медицинскую комиссию в Санкт-Петербурге у врача по фамилии Исаев. В состав комиссии входят несколько врачей — эндокринолог, сексолог, генетик, психотерапевт. Они проводят обследование и выдают справку о расстройстве половой идентификации F64. Справка полезна — помогает, когда захочешь сесть на гормонотерапию, менять физиологический пол. И обеспечивает военный билет.

«В детстве я часто слышала, что девчонкой быть нельзя. А я себе разрешила»

Я нашла людей, которые помогают мне, — Кима и Али. Они в прошлом петербуржцы, а сейчас живут в Германии. Я принимаю препарат, который блокирует выработку тестостерона. Принимать эстроген я пока не могу — нужно сдать анализы и обеспечить себя полноценным курсом препарата, чтобы не прерывать прием. Перерыв в употреблении эстрогена чреват осложнениями для организма.

Изредка я говорю с родными по телефону. Бабушка не кричит и пытается меня принять. Мама во время последнего разговора сообщила, что ничего не хочет знать о трансгендерах.

У меня нет возлюбленного или возлюбленной. В 13 лет я встречалась с девочкой, как мальчик, но это было странно. В дальнейшем я знакомилась с девушками, но не могу сказать точно, какой я ориентации. Мне просто нужно было заполнить пустоту в сердце, а еще человек, который смог бы меня поддержать и успокоить. Парни, в общем-то, мне не нравятся. Им нет дела до девичьих проблем. Сейчас я много рисую и радуюсь изменениям моего тела. Препараты блокируют тестостерон, эмоции получают выход. В детстве я часто слышала, что девчонкой быть нельзя. А я себе разрешила».

Источник

Поделись публикацией
Share on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Share on LinkedIn
Linkedin
Share on VK
VK
Share on Tumblr
Tumblr
Pin on Pinterest
Pinterest

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

7 − 4 =